(из книги Льва Михайловича Дёмина «Порушенные святыни»)

Деревенские батюшки, отягощенные обычно чадообильными семей­ствами, пребывавшие в повседневных трудах и заботах, сами пахали землю наравне с соседями-крестьянами и в поте лица добывали хлеб свой насущ­ный. Они находились на низшей ступени социальной пирамиды и были тесно связаны с трудовым народом. Разумеется, встречались среди пасты­рей люди разные, разных нравственных качеств. Если мы обратимся к произведениям таких русских писателей, как Лесков или Мамин-Сибиряк, хорошо знавших духовную среду, то найдем в них разнообразную галерею образов священнослужителей. К лучшим пастырям люди охотно шли за добрым советом и наставлениями. Их дома были источниками доброты, света и просвещения. Из семей таких деревенских батюшек выходили достойные представители русской интеллигенции, честно служившие народу, учителя-просветители, врачи, ученые. Об одной такой прекрасной русской семье расскажу.

Лето-осень 1928 года (мне в ту пору было пять лет) наша семья провела в селе Тервеничи, к югу от города Лодейное Поле, на востоке нынешней Ленинградской области. Отца командировали туда во главе лесоустроительной партии для обследования лесных массивов и выявления запасов древесины, пригодной для эксплуатации. Результаты этой работы лесоустроителей потом учитывались Госпланом для планирования объема заготовок древесины.

Тервеничи — село небольшое, раскинувшееся на живописном берегу озера. Вокруг простиралась холмистая местность, покрытая хвойными лесами, а кое-где — пашнями и лугами. Пейзажи отличались несколько суровой красотой. Украшением села была изящная небольшая каменная церковь, построенная незадолго до революции на месте сгоревшей деревянной церкви. Служил в ней старый священник о. Василий Стручков. Вот он стоит перед моими глазами — высокий сухопарый старик с седой окладистой бородой и длинными, ниспадающими на плечи волосами. Выходил он из дома в полотняной, безукоризненно чистой рясе и широкополой соломенной шляпе. Весь он излучал доброту, приветливость.

Наше знакомство с семьей Стручковых произошло следующим образом. Как-то мы с мамой гуляли у озера. К нам подошла молодая женщина и сказала просто: "Я Вера Стручкова, учительница, дочь здешнего батюшки. Мы бы очень хотели с вами познакомиться. В нашей глуши так мало интеллигентных людей. Приходите к нам вечерком на чашку чая. Будут только свои, может быть, еще доктор с женой". Приглашение было принято, и знакомство с этим милейшим семейством состоялось.

Дом священника был просторным. Когда мы (я и мои родители) вошли в залу, обставленную простой тяжеловесной мебелью, изготовленной местным умельцем, за большим столом сидело человек пятнадцать. Это и были свои, да еще семья тервенического врача. На лето в родительский дом съехались все дети. Всех их было десять — пятеро сыновей и пятеро дочерей. Старшие три дочери, уже в возрасте, где-то учительствовали. За ними шли два сына, люди каких-то технических профессий. Следующей по возрасту шла Вера, инициатор нашего знакомства, тоже учительница. Потом Серафим, худощавый юноша со светлыми кудрями, похожий на отца. Не помню, был ли он в то время школьником или студентом. Но знаю, что впоследствии и он стал учителем. Самая младшая из сестер Муся, девушка лет 16—17 с толстой косой цвета пшеничного колоса, еще училась в средней сельской школе (так называемой ШКМ — школе крестьянской молодежи) и намеревалась после ее окончания остаться в селе учительствовать в начальных классах. Младшими в семье были два мальчика-подростка, лет двенадцати и четырнадцати, школьники, жившие в родительском доме.

Мы часто наведывались к Стручковым. Бывало, кто-нибудь из этой семьи, чаще Муся или Вера, приходили к нам. Дом священника был тем культурным гнездом, к которому тяготела немногочисленная местная сельская интеллигенция. Мои родители отзывались о Стручковых как о духовно богатых, содержательных людях. Высокая интеллигентность, рассудительность была свойственна даже младшим. Вечера, когда собиралась в доме священника вся семья, проходили интересно. Говорили о прочитанных книгах, о школьном воспитании, о привитии детям доброты и других высоких моральных качеств. Играли в фанты или лото. Потом кто-нибудь из сыновей брал гитару и наигрывал мотив, а все остальные подпевали. Пели «Вечерний звон», старинные романсы. Сам батюшка подпевал приятным тенорком. Изредка выбирались всей компанией на пикник, на берег озера. Играли в крокет. Батюшку, однако, часто отрывали от нашей компании. Приходил кто-нибудь из села или ближайшей русской или вепской деревни посоветоваться со священником, найти у него душевную помощь или просто отвести душу в беседе с добрым пастырем. Прихожане любили своего батюшку и приходили к нему по любому поводу, когда нужны были совет, участие, поддержка.

В доме Стручковых было много книг, преимущественно русских классиков. На них воспитывались дети. Мать часто пользовалась их библиотекой и, бывало, читала мне вслух. Случались у Стручковых и импровизированные литературные вечера, когда мужчины декламировали стихи Пушкина, Некрасова, Лермонтова, Кольцова.

Конечно, многое из того, что происходило в доме тервенического священника, не могло запечатлеться в моей памяти — ведь мне было тогда всего пять лет. О многом знаю по рассказам родителей, всегда вспоминавшим семью Стручковых с чувством благоговейного уважения. "Прекрасная и дружная русская семья", — говорил отец. Большой любитель фотографии, он как-то сфотографировал всю семью о. Василия, с матушкой и со всеми детьми. С ними отец запечатлел и меня, оказавшегося на переднем плане рядом с младшими Стручковыми. Фотография эта сохранилась в моем семейном альбоме, и я храню ее как дорогую реликвию детства.

А вот о. Василия, совершающего службу, помню, и помню отчетливо. У коновязи перед церковной папертью теснятся повозки с лошадьми. В небольшой церкви тесно, пахнет свечным нагаром. Богомольцы, русские и вепсы, съехались со всех деревень прихода. Выходит из царских врат батюшка в ризе. О. Василий не поражал прихожан артистизмом или могучим голосом. Поражал другим — проникновенностью службы, задушевностью, глубокой человечностью, умением вызвать у простых людей слезы умиления. Как можно было заметить, прихожане охотно посещали службу.

К концу августа старшие дочери священника разъехались, так как заканчивались школьные каникулы и в школах начинался учебный год. Старшие сыновья уехали еще раньше. Оставались только младшие. К тому времени батюшку начали притеснять. Сперва у него отобрали небольшой земельный надел: не положено "нетрудовому элементу" иметь землю. Кстати, обрабатывал свой надел священник сам с помощью сыновей, которые все были заправскими пахарями. Вообще все дети в семье Стручковых с малолетства приучались к труду, поэтому в этом доме всегда обходились без наемной прислуги. Я постоянно видел всех членов семьи в работе. Младшие сыновья кололи дрова или метали стога, дочери пропалывали огород или мыли полы в доме. Старшие сыновья что-то мастерили. Кто потом воспользовался землей священника, — не знаю. Колхоза в ту пору в Тервеничах еще не было.

К началу осени у о. Василия отобрали дом. Его передали под почту и сельсовет. Не знаю, был ли дом собственностью семьи Стручковых или принадлежал церкви. В любом случае местным властям не составило ни малейшего труда безвозмездно конфисковать приглянувшееся сооружение. Никаких гражданских прав у священника отстаивать свое жилье не было. А местные власти, воспользовавшись готовым домом, избавили себя от необходимости изыскивать средства на строительство нового административного здания.

Но надо быть объективным и отдать должное властям в лице Тер-венического сельского совета. Старого священника с семьей не вышвырнули на улицу, как это постоянно бывало, не заставили ютиться в церковной сторожке или палатке при паперти, а предоставили ему взамен избу, вполне сносную, оказавшуюся по каким-то причинам свободной, не заселенной. Правда, изба была совсем небольшой, по площади она составляла вероятно лишь четвертую часть прежнего дома. Помню переезд семьи священника в новое жилье, где не без труда удавалось втискивать и размещать мебель. От чего-то пришлось отказаться, какую-то часть мебели раздать прихожанам.

Мои родители выразили о. Василию и его матушке свое сочувствие. Священник переносил свои беды спокойно, с достоинством, без жалоб.

Глубокой осенью мы покинули Тервеничи и возвратились в Ленинград. Срок отцовской командировки заканчивался. Года два после этого мы переписывались со Стручковыми. Писала нам Муся. Она кончила школу и учительствовала в младших классах. О. Василий продолжал служить, и его пока не трогали. Потом наша переписка как-то прекратилась.

Прошло много лет, несколько десятилетий... Уже давно не было в живых моих родителей, ушли из жизни многие из родных старшего поколения, родительских друзей. Рвались последние нити, связывающие меня с временами далекого детства. И вот однажды, ощущая груз прожитых лет, я почувствовал щемящую тоску от ощущения невозвратимости прошлого, утраты близких. Перелистывая семейный альбом, я наткнулся на старую выцветшую, сделанную отцом фотографию: о. Василий Стручков и все его чадообильное семейство, вызвавшее в моей душе добрые и светлые воспоминания. Кажется, восстановится одна ниточка, связывающая меня с далеким прошлым, если я отыщу кого-нибудь из дорогого мне семейства.

Начались поиски. Написал я письмо в Тервеничи, адресованное "директору школы". Представился литератором, заинтересовавшимся прошлым этого села, в котором довелось побывать в детские годы. Между прочим поинтересовался и судьбой детей старого священника, из которых многие были учителями. Вскоре получил из Тервеничей интересное ответное письмо. Директор школы Тютрюмова, оказавшаяся по мужу родственницей нашего хозяина, у которого мы снимали квартиру, писала о страшном пожаре, уничтожившем село в 30-е годы, о том, что в годы войны в Тервеничах стояли какие-то тыловые части и штабы Карельского фронта. Далее в письме сообщалось, что некоторые члены семьи Стручковых приезжали в послевоенные годы на родину, и упоминалось лицо, которое поддерживает связь с кем-то из них. Это уже была зацепка.

В конце концов, я списался с Верой Васильевной Муромцевой (по мужу), учительницей-пенсионеркой, проживавшей в городе Подпорожье Ленинградской области. Она и поведала мне о дальнейшей судьбе семьи. Тервеничская церковь была закрыта в середине 30-х годов, разделив судьбу большинства храмов области. Ее превратили в зернохранилище, разрушив при этом паперть и колокольню. Старый батюшка с матушкой доживали свой век у сестры о. Василия в Весьегонске. Дети дружно помогали им. Умерли старики незадолго до войны, слава Богу, своей естественной смертью, не в лагере, не в северном поселении. А это случалось в ту пору далеко не со всеми людьми духовного звания. Все дети стариков Стручковых достойно трудились на благо общества, хотя, случалось, и терпели и обиды и унижения. Все пятеро дочерей и один из сыновей учительствовали, среди других сыновей были лесовод-экономист, ветеринарный врач, строитель и электрик. Все рвались к знаниям, к образованию, но наталкивались на обидные ограничения, как дети "лишенцев". Приходилось ограничиваться средней школой или завершать образование, будучи уже в возрасте. Только конституция 1936 года отменяла ограничения в сфере образования для детей "нетрудовых элементов". Предпоследний из сыновей о. Василия Николай долго не мог поступить в строительный техникум и заканчивал его, будучи уже зрелым человеком, перед самой войной.